oper_1974 (oper_1974) wrote in picturehistory,
oper_1974
oper_1974
picturehistory

"Ермоловец". Дагестан. 1827 год.

"Воспоминание о службе на Кавказе".
"Москвитянин" 1851, № 4.

      После блистательной победы на берегах реки Макаса, последствием коей было покорение самого сильнейшего во всем Дагестане и воинственного народа Акушинского, был я командирован, по должности моей офицера Генерального Штаба, для съемки дороги от главного города всей области Акуши до большого и многолюдного селения Мокагу и оттуда далее до селения Губдена, принадлежащего Шамхалу Тарковскому.
   Там мне и предлежало присоединиться к отряду, находившемуся под личным начальством самого командира Кавказского Корпуса Генерала Ермолова, на возвратном пути отряда из Акуши на Кавказскую линию.
   Конвой мой состоял из одного бывшего при мне казака, переводчика и проводника. - Правду сказать, проехать довольно большое расстояние по неизвестным местам, между диким, хищным народом, недавно только покорившимся не добровольно, а после упорного сопротивления, не совсем было безопасно с конвоем из трех человек, из числа которых мог я, со всею благонадежностью, положиться только на одного казака.
    Но нечего было долго рассуждать, Алексей Петрович приказал, Алексей Петрович послал, и безотлагательное исполнение было всегдашним последствием его приказаний в Кавказском корпусе; я нисколько не задумался о том, что конвой мой состоит из трех человек, притом же мне было всего только 19 лет.



     Таким образом, без всяких препятствий и приключений, доехал я до селения Макагу. Тут надобно было мне остановиться и произвести съемку местного положения селения и окрестностей, но при самом въезде услышал крики, вопли и стоны; следуя далее по селению, увидел я большую толпу, собравшуюся у одного дома; почти у всех лбы были разрезаны кремнями и лица их были окровавлены.
    Переводчик изъяснил мне, что обычай в здешней стороне изъявлять таким образом душевную скорбь о смерти любимых и близких людей, окончивших жизнь от рук врагов своих, и что окровавленные лица означают клятву отомстить врагу и пролить кровь его за кровь любимого ими человека.
    Я не останавливался ни секунды подле этой толпы, и, продолжая далее путь мой по той же улице, поручил проводнику узнать о причине печального скопища; посланный мой скоро догнал меня и объявил, что вся толпа составлена из родственников оплакиваемого, только что умершего здешнего Кадия.

      Это совсем не шутка, подумал я: умерший Кадий был самый упорный мятежник, он более всех возбуждал Акушинцев не покоряться России, соединиться и вооруженною силою сопротивляться нам.
    Я вспомнил, что после совершенного поражения на реке Макасе и взятия нами, с величайшими усилиями, один за другим, семи укреплений, устроенных в ущельях и утесах, все сопротивлявшиеся нам Акушинцы разбежались, а мы, продолжая уже беспрепятственное следование наше к городу Акуши, узнали, что на встречу к нам высланы все старшины в числе ста пятидесяти человек; между ими был и умерший здешний Кадий.
     Я был личным свидетелем тому, что этот Кадий вышел вперед всех, и остановившись в недальнем расстоянии от Корпусного Командира, начал в самых дерзких выражениях говорить, что одержанная нами победа ничтожна, и что хотя потеря с их стороны довольно значительна, но для целого народа, известного храбростью и воинственным духом своим, полученная нами временная поверхность ничего не значит, что у них осталось еще много войска, и они могут не только прогнать Русских, но и истребить всех до последнего.
     "Взгляни - продолжал он, указывая на узкие тропинки по горам, - вспомни, что это те самые места, на которых была рассеяна, разбита и совсем уничтожена предками нашими, в десять раз могущественнее Русского Государя многочисленная армия Надир-Шаха, который сам избавился от смерти поспешным бегством: так может ли после того горсть Русских покорить и предписать нам закон?"
Глаза его блистали от ярости. Я был в это время ближе всех к Генералу, и опасаясь, чтобы фанатик, в исступлении своем от ярости, не бросился на него с кинжалом, приготовился встретить его при первом малейшем движении, и не спускал с него глаз, держа в руке пистолет с взведенным курком.

    Многие из окружавших Генерала обнажили было свои сабли, но он удержал нас, и с величественною, грозною осанкою своею, опершись на саблю выслушал его хладнокровно, смотревши прямо ему в глаза; когда же он умолкнул, то обращаясь к прочим старшинам, приказал им обезоружить его и взять под стражу, что и было ими тотчас беспрекословно исполнено.
    Потом Генерал объяснил им, в самых сильных выражениях всю важность преступления безумца, позволившего себе оскорблять священное имя Императора обширного, могущественного Государства, при верноподданных его и в присутствии главного Начальника над здешнею страною. Потом он настоятельно потребовал, чтобы этот дерзкий мятежник был тотчас ими же самими осужден и наказан.
    Суд старшин недолго продолжался; они сами объявили Генералу, что этот Кадий более всех причиною бедствий, претерпенных соотечественниками их, что он возбуждал злонамеренными внушениями своими к сопротивлению и непокорности.
После того они схватили его, разложили на землю и так жестоко отодрали бывшими в руках их нагайками, что он не мог сам встать; его подняли, кое-как усадили на лошадь и отправили домой, то есть в здешнее селение.
     Очень вероятно, подумал я, что смерть его была последствием претерпенного им жестокого наказания, и что родственники его, должно быть, чрезвычайно ожесточились против Русских, потому что он был подвергнут наказанию по настоятельному требование нашего главного Начальника.
     Известно мне было также и то, что дух мщения есть отличительная черта характера Кавказских Горских народов, словом: я увидел, что приезд мой был не весьма в благоприятное время, и что вообще положение мое не совсем завидно; но как быть, мне предстояло bonne mine au mauvais jeu (иметь веселое лицо при дурной игре).
Я сказал спутникам моим, казаку и переводчику, что хотя и попались мы, как кажется, в порядочную западню, но не надобно показывать никакой боязни, ехать нашим путем точно также, как и прежде, но что ежели нападут на нас, то не забывать, что мы имеем честь принадлежать к Кавказскому Корпусу, и должны защищаться до последней капли крови.

        Таким образом проехали мы по узкой улице шагом, мимо толпы, среди их стонов, плача и воплей, и следовали далее на довольно большое расстояние к площади; нас никто не останавливал и ни каких неприязненных действий, не было заметно.
     Вот убедительное доказательство, - подумал я, - до какой степени одержанная нами победа и покорение главного их города распространили страх по всей области.
      Однако ж жители, предупрежденные вероятно о нашем прибытии, собрались, с ног до головы вооруженные, на площади. Более тысячи человек нашел я на этой площади.
    День был довольно холодный; на плечах у них, кроме обыкновенного Дагестанского одеяния, были накинуты овчинные шубы, очень похожие покроем своим на наши старинные медвежьи винчуры, с круглыми большими воротниками. Эти шубы из овчин, иные как снег белые, другие как смоль черные, с длинною вершка в три или четыре шерстью, вьющеюся правильными косичками, накинутые на плеча вооруженных горцев, еще более выставляли их выразительные лица, и придавали им что-то зверское.
Все смотрели на меня с удивлением и ожидали, как я имел все право предполагать, чтобы я объяснил им причину моего появления.

    Надобно не робеть, а действовать, сообразно с обстоятельствами, подумал я, и сказал, через переводчика, стоявшим впереди прочих на дороге моей, чтоб они пропустили меня. Я въехал далее по площади, и остановившись посередине окружавшей меня толпы, приказал переводчику переводить мои слова:
    "Главный наш Начальник - сказал я, - приняв присягу от всего Акушинского народа быть верноподданными Великого нашего Императора, прислал меня к вам не так, как бывшего вашего неприятеля, а как сотоварища и соотечественника одного Государства.
Главный наш Начальник Генерал Ермолов уверен в том, что вы примете меня также дружелюбно, как и мы Русские готовы принять каждого из вас.
    Генерал Ермолов (я нарочно повторял часто его фамилию, потому что она между Горскими народами была очень известна, и одно имя его приводило в страх каждого из них) поручил мне объявить вам, что до тех пор, пока вы не нарушите присяги и будете исполнять вполне обязанности верноподданных великого и могущественного нашего Императора, то он не только будет ограждать права ваши, но всеми силами будет содействовать к вашему благосостоянию.
     А вы сами знаете, что Генерал Ермолов всегда в точности исполняет свои обещания. Сопротивление и непокорность ваша Русскому Государю до сего времени происходили от того, что вы не имели понятия о величии и могуществе великого нашего Императора.
      На неизмеримом пространстве земли Русской более 60 миллионов разнородных народов благоденствуют под кротким, милостивым и милосердым Его скипетром. Он страшен только мятежникам и врагам своим".

       Тут я остановился и приказал переводчику моему спросить у них, доходили ли к ним слухи о бывшем Императоре Наполеоне. Они отвечали, что слышали об нем.
     "Следовательно вам должно быть также известно и то, - продолжал я, - что Наполеон, покорив почти все государства целой Европы, вторгнулся в Россию с армиею более полумиллиона, составленною из 20 разных народов. Но какое было последствие дерзкого его покушения, поколебать могущественную, великую Россию: вся армия его была совершенно истреблена, сам Наполеон лишился престола, столица его, называемая Париж, была покорена и обязана сохранением своим единственно только великодушию нашего милосердого Императора.
    Так Царь Русский карает своих врагов. Я желаю, чтоб рассказ мой, основанный на строжайшей истине о падении Наполеона и истреблении многочисленного его воинства, утверждал бы вашу преданность к России, и заставил бы каждого из вас точно также, как и всякого из нас, гордиться наименованием верноподданного могущественнейшего во всей вселенной Русского Императора."

      Они слушали меня с безмолвным вниманием, и когда я, окончив импровизированную речь мою, сказал им о намерении моем ехать к вновь избранному ими Кадию, для объявления ему некоторых приказаний главного нашего начальника Генерала Ермолова, то они посторонились, очистили мою дорогу, и стоявшие впереди прочих сказали мне даже несколько приветствий.
   Кадий, предупрежденный, как видно было, о намерении моем ехать к нему, вышел сам навстречу ко мне за ворота своего дома, поздравил меня с благополучным приездом, и держал стремя, когда я слезал с лошади. Потом повел в опрятную чистую кунатскую (гостиную) комнату, где в камине пылал огонь, очень приятный на то время.
   Все оружие мое, по обычаям страны своей, принял он от меня, обтер его и повесил на деревянные гвозди на стене против меня, а сам тотчас вышел из комнаты, и через несколько минут опять возвратился, неся с большим трудом на руках своих огромного тучного барана, какого едва ли когда-либо сочные, питательные травы Кавказских гор откармливали.
    Хозяин мой, по местным обычаям своим, спросил у меня, нравится ли мне этот баран, годится ли он для моего стола, и позволю ли я готовить из него обед для меня. Я поблагодарил его и извинялся в том, что наделал ему приездом моим так много хлопот и беспокойств. На комплименты мои и он отвечал мне, что ему не только нет никакого беспокойства, но что он за большую честь себе поставляет успокоить и угостить меня.

    Вскоре накрыли салфетку на ковре и принесли огромный деревянный лоток с разными блюдами; представленные мне кушанья были не совсем вкусны для нашего брата Русского; один только шашлык понравился мне, и я ел его с большим аппетитом; это самое вкусное и роскошное кушанье для военного человека на Кавказе.
    Между тем время шло, день склонялся к вечеру, ехать мне в дальнейший путь было невозможно. Я решился ночевать у Кадия и просил его сделать распоряжение о назначении мне двух или трех проводников, предупредив его, чтобы они были готовы утром как можно ранее, и вместе с тем объявил ему приказание Главнокомандующего, чтобы и он сам немедленно явился к нему.
    Весь вечер беседовал я с моим хозяином; мы сидели вместе с ним у камина. Он был человек средних лет и от природы весьма умный и смышленый; с большим любопытством я расспрашивал у него, разумеется через переводчика, о всех подробностях, касающихся до его родины, о их правлении, нравах, обычаях, промышленности, земледелии и проч. и проч.
     Все ответы его были вполне удовлетворительны; потом он сам обратился ко мне с своими расспросами; я рассказал ему о гигантской обширности и о постепенном распространении владения России, о множестве разнородных народов, повинующихся самодержавной власти великого и могущественного нашего Императора, о составе и многочисленности наших армий, о храбрости и геройском духе Русских воинов, изумляющих всю вселенную.
     Я говорил с Азиатцем и признал нужным изъясняться с ним несколько кудрявыми и цветистыми словами; к довершению же представленной мною ему картины величия России, сказал я ему, что он сам должен согласиться в том, что все народонаселение Акушинской области есть горсть, а земля их точка, почти незаметная, в нашем государстве.

       Кадий слушал меня со вниманием, и когда я окончил мой рассказ, задумался, снял свою шапку, и признался, что распространенные между ними слухи о России совершенно противоположны тому, что я говорил. Нас уверили, сказал он, что Россия самое слабое и ничтожное государство; потом, помолчав еще недолго, спросил очень серьезно, смотревши мне прямо в глаза, точно ли говорил я ему всю правду, и не нарочно ли преувеличил, чтобы обольстить и обмануть его.
     Я еще повторил, что все сказанное мною есть совершенная, строжайшая истина, а чтобы, как ему самому, так и всему их народу иметь настоящее понятие о величии и могуществе России, то советовал я ему испросить у главного начальника нашего позволение, послать избранных им самим доверенных людей осмотреть только самую малую часть России, то есть проехать из Акуши до Москвы и оттуда далее до Петербурга.
     По возвращении их вы все уверитесь, что рассказанное мною совершенно справедливо, и подтверждение моих слов - прибавил я - убедить Акушинский народ как в величии и силе Русского Императора, также и в том, что мятежнические, злонамеренные внушения сопротивляться нам могут подвергнуть родину их неминуемой погибели.
    Тем окончилась продолжительная наша беседа с Кадием; я бросился на приготовленный для меня мягкий пуховик, набитый овечьею шерстью, и вскоре, от утомления и душевного волнения в продолжении всего дня, крепко заснул; однако ж на самом рассвете встал и велел седлать коней наших.
    Хозяин тотчас явился пожелать мне доброго утра, провожал за ворота дома своего, и несмотря на убеждения мои не беспокоиться и не церемониться со мною, сам подвел лошадь мою, и держал стремя, когда я садился.

      Взглянув на назначенных мне проводников, ожидавших уже меня на конях своих, увидел я, что вместо двух, как я просил, их было шесть человек, вооруженных с ног до головы.
   Один из них небольшого роста, плечистый, с безобразною, зверскою физиономиею закоренелого разбойника, поразил меня; я хотел от него избавиться, как от человека невольно вселяющего к себе отвращение, и обратился к Кадию, который в то время также садился на своего коня, чтобы ехать к нашему главному Начальнику.
   Я сказал ему, что мне нужно всего только два проводника, и что остальных четырех прошу его отпустить домой; он отвечал мне, что шесть человек назначено им для почести моей, и что он с своей стороны также просит меня не нарушать их обычаев.
     Очень не хотелось мне пускаться в путь по неизвестным местам, по горам и ущельям, в сопровождении шестерых новых приятелей, к которым я не мог иметь никакой доверенности; следовательно по числу их вдвое более против моего конвоя, предстояло мне находиться во время пути в некоторой весьма неприятной от них зависимости.
    Но Кадий настоятельно убеждал взять с собою всех назначенных им для меня проводников, и я, не желая показать моей к нему недоверчивости и подозрения, простился с ним, толкнул ногами быстрого коня своего, в помчался вдоль улицы, ведущей к выезду из селения.

    Проехав несколько верст, продолжая мою съемку, услышал я сзади себя весьма громкий и жаркий разговор; обратясь назад и увидев отвратительного моего проводника, говорящего с каким-то исступлением с переводчиком я тотчас подъехал к ним, и бросил грозный, выразительный взгляд на проводника; он умолкнул и потупил глаза.
    Переводчик, по сделанному ему мною знаку, приблизился ко мне; мы поехали с ним вперед, и на вопрос мой, о чем с таким жаром говорил ему отвратительный наш проводник, отвечал мне с видимым на лице беспокойством, что он почитает и его и всех его товарищей людьми опасными, замышляющими погубить нас.
   Я не слишком поверил заключению его, и приказал рассказать мне от слова и до слова разговор их. "Этот разбойник говорит, что сильная Акушинская земля их покорена не горстью пришедших к ним Русских, которых бы они могли закидать шапками, а каким-то непонятным страхом, обуявших храбрых их воинов, и что хотя недавно покорены они Русскими, но что они уже почитают унизительным для себя срамом носить иго их.
    Стоит только одному из нас, - продолжал он, - подать первый пример, и весь народ с благодарностью последует за ним, опять оживится бодрость их духа, и Русским уже никогда не удастся победить и вновь их покорить; а каково мне, - прибавил он, - смотреть на эти места, где я убил одиннадцать человек, а теперь только трое Русских едут здесь, как властелины, и я нахожусь в числе их служителей.
    Потом, постепенно горячась, сказал он: нет, не достанет у меня терпения смотреть на все это хладнокровно и не отмстить кровью за неслыханную дерзость этих Русских."

       Переводчик окончил рассказ свой убеждением, чтобы нам, воспользовавшись силою и быстротою коней наших, тотчас ускакать от них. Стыдясь даже и одной мысли, сообщенной мне переводчиком, чтоб скрыться бегством, я грозно посмотрел на него, и, подозвав к себе казака, сказал ему и переводчику, чтоб они смотрели на меня и делали бы тоже, что и я.
    С этим словом бросился я с быстротою молнии прямо на дерзкого разбойника, и прежде чем он успел очнуться от внезапного нападения моего, я успел сорвать с него ружье, пистолет и выхватить кинжал.
    Казак и переводчик последовали моему примеру, и они стремглав бросились на двух проводников и успели также их обезоружить; остальные трое, ошеломленные быстрыми и внезапными действиями нашими, и увидев притом, что бой становится уже для них неровен, повиновались приказанию моему, беспрекословно отдали свое оружие; пистолеты и кинжалы надели мы на себя, а ружья приказал я привязать к нашим седлам.
    Но заметив в это время, что тот же злодей, которого я сам так внезапно обезоружил, смотрел на меня с бешенством и яростно в глазах, и что-то ворчал про себя, я вновь бросился на него и дал ему такой удачный толчок, что он упал с лошади своей. Шапка свалилась с него и открыла бритый его череп, искаженный пятью глубокими сабельными ударами, и иные из них были глубже пальца. Нельзя постигнуть, как мог этот человек после таких ужасных ран остаться живым, и еще притом сохранить умственные силы.

    Всем обезоруженным проводникам велел я ехать впереди, чтобы нам удобнее было наблюдать за действиями и движениями их и через переводчика предупредил, что всякий из числа их, кто осмелится съехать с дороги, или покусится на побег, будет тотчас застрелен.
     Вместе с тем приказал я переводчику растолковать им, что сам Кадий их и вообще все старшины народа вполне уже убеждены в том, что бороться и противиться Русским решительно невозможно, что им, как подданным Великого нашего Государя должно наперед знать, что законы Его преследуют и строго наказывают за мятеж, разбой и грабежи.
    За сим отправились мы в дальнейший путь, идущий по узким тропинкам через вершины и места каменистые, покрытые лесом; я продолжал мою съемку, и наконец, без дальнейших приключений, доехал до места моего назначения, селения Губдена , владения Шахмала Тарковского.
      Тут, в ожидании прибытия Главнокомандующего, приказал я сельскому старшине взять и содержать разбойника под строжайшим караулом, остальных пятерых проводников велел отпустить домой и отдать им их оружие. Но они со слезами убеждали простить и помиловать сотоварища.

     Приняв в соображение, что самому главному Начальнику верно неприятно будет подвергать наказанию жителя только недавно покорившейся области, я решился склониться на убеждения проводников, и велел позвать к себе содержавшегося под караулом разбойника.
    "Товарищи твои со слезами просят меня о прощении и помиловании твоем - сказал я ему, - но признайся чистосердечно: ты сам простил бы меня, ежели я сделал бы такой же поступок и находился в твоих руках?"
       "Я видел смерть уже несколько раз висящую над моей головой и давно к ней приготовился, - отвечал он спокойным голосом - что прикажет Генерал Ермолов, так тому и быть, я предаю судьбу мою его воле."
    "Тебя и потому нельзя отпустить - продолжал я, - что по возвращении на родину свою ты опять начнешь распространять нелепые слухи, возбуждать к мятежу, непокорности и по прежнему примешься за разбой и грабительство"
    "Нет, вот это уж никогда не будет - отвечал он тем же спокойным голосом. - Ты ошибаешься; напротив того, великодушное помилование заставит меня, клянусь в том Магометом, быть самым покорным, верным, преданным власти Великого вашего Государя, которому мы теперь все покорились."
       "Ежели так, Бог да простит твое согрешение, но Он же и сильно накажет тебя, ежели ты нарушишь клятву, данную тобою именем твоего пророка. Прощайте, ступайте на родину вашу с миром - прибавил я, обращаясь к нему и к прочим проводникам, живите покойно и знайте, что счастье и благоденствие каждого из вас лично и всего вашего народа зависит от покорности сильному и могущественному Великому нашему Императору."






Tags: война
Subscribe
promo picturehistory март 24, 2016 11:48 5
Buy for 50 tokens
ПРОМО блок временно свободен!
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment